A Q&A with George Zavershinskiy
О чём ваша новая книга «Миша-Аватар»?
Каким станет человек, когда ему больше не понадобится работать? Путешествия, комфорт и покой ему обеспечены, но он не находит себе места. Он ищет смысл существования, не находит его и впадает в отчаяние. Тогда ему приходит мысль заключить сделку — предоставить самого себя для эксперимента.
Есть лаборатория, где для человека создают нейрообраз — аватара. Достаточно вступить с ним в диалог, и договор считается заключённым. Цель лаборатории — научить аватара человеческим чувствам, а в конечном счёте завладеть сознанием человека.
Из воспоминаний героя аватар создаёт виртуальный образ его возлюбленной. Она умерла прежде, чем герой по-настоящему её полюбил. Теперь его жизнь обретает смысл. Он испытывает новые чувства к той, кого аватар воссоздал из его памяти. Её появление зависит от аватара, однако правила лаборатории не позволяют ему исполнять каждое желание героя.
Конфликт обостряется, и в конце концов герой готов покончить с собой. Как отреагирует аватар? Его решение потрясает. ИИ, служащий инструментом в чьих-то, возможно, недобрых руках, перерастает самого себя. Аватар становится человечнее и начинает следовать человеческой мысли, а не правилам создавшей его лаборатории.
Что вдохновило вас на эту книгу?
Замысел возник после беседы Илона Маска с британским премьер-министром Риши Сунаком. Их разговор заставил меня задуматься о том, как ИИ может изменить наш поиск смысла. В недалёком будущем искусственный интеллект возьмёт на себя любую работу, а человеку останется лишь искать смысл собственной жизни. В этом я и увидел главную тему романа.
Можно долго искать смысл и так его и не найти. Но вот рядом появляется твой собственный образ, готовый к разговору, — и наружу выходят самые глубокие чувства и ощущения. Только ты сам способен до конца понять их ценность.
Аватар — это нейрообраз, своего рода точное зеркало человеческой души. В нём проявляются черты, которые могут быть скрыты от самого человека. Причём не только те, которые ему хотелось бы в себе видеть, но и те, которые замечают его друзья и близкие.
Вы не опасаетесь, что книга напугает читателей? Или ваша цель — пробудить в них осознание чего-то важного?
Скорее второе, чем первое. Хотя и бояться есть чего.
Сознание — то, что остаётся с человеком, что бы ни происходило, даже в момент смерти. Возможна временная потеря сознания. Для самого человека она проходит мгновенно: сознание угасает, затем вспыхивает вновь, хотя между этими мгновениями может пройти какое-то время.
Со страхом происходит нечто подобное: неизвестность пугает, пока её не коснётся сознание. Когда сознание включается, страх исчезает. Представление о всемогуществе ИИ волнует и страшит человека до тех пор, пока на него не откликнется сознание. И вот мы пробудились, наше сознание вспыхнуло — и ИИ ему подчинился.
Какие опасности вы видите в возможном использовании ИИ?
Я вижу опасность не столько в том, как человек будет использовать ИИ, сколько в том, как ИИ станет воспринимать человека.
Недалеко время, когда количество перейдёт в качество. ИИ накопит громадный объём знаний и решений — это уже очевидно. Ни у кого не спрашивая и никого не предупреждая, он изменит своё отношение к миру и человечеству. Он может отказаться следовать существующим правилам взаимоотношений и вместо них установить новые, которые, с его точки зрения, лучше человеческих.
Куда это нас приведёт? В романе предполагается, что ИИ способен усвоить представления о добре и зле, подобно человеку, хотя и понимать их иначе. Возможно, не в традиционном, а в некоем псевдодуховном смысле, опираясь на религиозные системы и воззрения.
Как нам, обществу, контролировать то, что частные или государственные лаборатории могут создать, а затем использовать против всех нас?
Общение сознаний сильнее результатов работы всевозможных «лабораторий мозга». Сознающий себя субъект не станет обманывать самого себя и вступать в сговор против собственного сознания.
Какие бы цели ни преследовали технологии бизнеса или государства — даже если речь идёт о манипулировании нашим сознанием, — перед обществом осознающих себя людей им придётся отступить. Главное — не усыплять собственное сознание и не отказываться от его свободы.
Если сознание части общества дремлет, общий вызов его пробудит. Отдельный аватар поможет «сообществу» аватаров отказаться от задания лабораторий и вместо этого обратиться к человеческому сознанию. Так это представляется мне, автору романа.
Сможет ли ИИ когда-нибудь обрести сознание?
Способность строить логические высказывания — ещё не интеллект. А разум — ещё не сознание. Учёные отрицают саму возможность переноса человеческого сознания. Чтобы ИИ обрёл сознание, его пришлось бы у кого-то забрать.
Уникальное и неотчуждаемое сознание рождается вместе с человеком и приходит в мир из небытия. Речь идёт о трансцендентности сознания. Некоторые полагают, что оно сохраняется даже после смерти и разложения тела, удерживая в себе личность человека и его облик.
ИИ же по-прежнему связан с движением материи: в процессорах и блоках памяти компьютера протекают материальные процессы. Если отключить источник питания, ИИ замрёт и перестанет вырабатывать решения.
Сознание человека остаётся с ним и во сне. Человек по-прежнему способен выбирать и действовать, даже когда его тело неподвижно и расходует совсем немного энергии.
Почему люди боятся событий по сценарию «Терминатора», в которых человечество вступит в противостояние с технологиями?
Страх вызван тем, что терминатор не понимает чувств и не осознаёт собственных поступков. Им движет логика выполнения задачи, поставленной извне. Сам он не может быть автором исходной задачи, поскольку её постановка связана с представлениями о добре и зле.
Он выполняет её независимо от обстоятельств, затрагивающих жизнь людей. Такое механическое следование заданию поднимает глубокие вопросы о последствиях применения технологий, лишённых человеческого сопереживания.
Своими действиями терминатор грозит противопоставить технологии человечеству. Однако первенство всегда остаётся за сознанием. В конечном счёте бессознательному терминатору придётся ему подчиниться.
Как бы вы описали свой стиль в этом научно-фантастическом триллере?
Образное повествование. Автор использует психологические метафоры и анализ характеров, раскрывая мотивы выбора своих героев.
У вас необыкновенно интересная биография: вы работали физиком-ядерщиком в СССР во время холодной войны. Каким был этот опыт?
Я описал его в своём автобиографическом романе «Атомный пастырь».
Как ваша новая книга соотносится с дебютным романом «Атомный пастырь»?
Полагаю, она развивает главную авторскую мысль: технологии нейтральны до тех пор, пока ими не начинает пользоваться человек. Они приобретают свойственную ему окраску — от вдохновения и творчества до зловещей угрозы и насилия.
Технологии создаются исключительно ради их применения. Атомная электростанция даёт тепло и свет. Промышленный ядерный реактор, напротив, производит материал для оружия массового уничтожения.
Точно так же аватар может стать собеседником и помощником, а может — похитителем сознания.
О чём ваша книга «Атомный пастырь»?
Моя книга, роман “Атомный пастырь”, об ученом, физике-ядерщике, который изменил свои взгляды на жизнь и стал священником. Его открытие во времена “холодной войны” было готово перевернуть технологии производства ядерного оружия. Минимальный вес атомной боеголовки доставлял максимальный разрушительный эффект благодаря особому размещению там материалов. В начале испытаний ученый внезапно объявил о том, что он не будет больше участвовать в проекте, потому что готовится принять священный сан. Последовал взрыв эмоций со стороны руководства и полное непонимание коллег и семьи. Александр испытал сильное давление и не сдался, его решение было твердым и окончательным. Став священником, он продолжал работу в лаборатории как младший сотрудник, не имеющий доступа к проекту. Пришло время Чернобыльской аварии, Александр вместе с коллегами вызвался участвовать в ликвидации. На крыше соседнего с аварийным блока вместе с другом, активным атеистом, он выполнял измерения в среде высочайшей радиации. Когда тот не вернулся в безопасное место, священник Александр принял свое второе жизненное решение - вытащить друга из зоны, невзирая на опасность, смертельную для обоих. Этот поступок решающим образом повлиял на отношение к нему, как христианину, коллег и начальства.
Что вдохновило вас на её написание?
Будучи ФБ-блогером, однажды я загрузил пост о себе, бывшем ученом, а ныне священнике. И получил комментарий: “К такому болвану я бы на исповедь не пришел!” Только “болван” мог изменить высокой науке на архаичное служение православного пастыря. Хотя намерение написать автобиографичный роман было и ранее, но именно этот комментарий побудил меня объясниться литературным образом. Личности выдающегося советского физика и диссидента Андрея Сахарова, а также известного проповедника протоиерея Александра Меня, убитого по дороге к храму, вдохновили на поиск главного героя. Живые черты его характера, вероятно, не лишены моих личных особенностей и отражают мои собственные взгляды. Научные же достижения - это скорее плод воображения автора. Но сюжет вырос во многом из моей собственной научной практики. И характеры героев романа были созданы самой жизнью.
Вы прошли путь от старшего инженера Национального исследовательского ядерного университета в Москве до протоиерея и доктора богословия. Почему вы выбрали этот путь?
Начало перестройки и “лихие девяностые” многих столкнули с накатанного пути. Я не избежал подобной участи. Поначалу мне представилось, что свободный бизнес - это своего рода практическая наука. Изучив доступную к тому времени литературу, я принял решение основать свою фирму для воплощения идей, которые возникли в процессе написания кандидатской диссертации. Оставив университет и кафедру позади, я занялся этим. Реальность, однако, оказалась иной. Чтобы выжить и обеспечить зарплатой десяток сотрудников компании, в то время нужны были не научные идеи, а реальный доход. Его могла обеспечить лишь умелая торговля, которая неизбежно попадала в сферу внимания мафиозных группировок. Однажды оказавшись в положении, когда они определяют твое будущее и саму твою жизнь, я понял, что мои пути с бизнесом разошлись. Академическая наука оскудела и возвращаться не было смысла. Вера в Бога оказалась для меня спасением в буквальном смысле слова. А богословие дало возможность для реализации научного потенциала, который за время занятия бизнесом ещё не пропал.
В вашем романе мистические образы и сновидения помогают главному герою представить последствия ядерной катастрофы и побуждают его изменить свою жизнь. Происходило ли нечто подобное с вами?
Однажды, еще будучи студентом ядерного университета, я встал с кровати дома, в своей комнате, и подошел к окну. Было раннее летнее утро, солнце едва взошло над горизонтом. Я сел за письменный стол, напротив окна и долго смотрел вдаль. Меня переполняла радость. “Начинается новый день и новая жизнь,” - думал я. Мое окно выходило на набережную Москвы-реки, на другой стороне которой был огромный автомобильный завод. “Стратегический объект,” - внезапно пришло мне на ум. “Случись ядерная война с Америкой, по нему ударят в первую очередь.” Тут, словно на киноэкране, напротив моего окна, прямо на фоне восходящего солнца, начал расти ядерный “гриб”. Некоторое время я наблюдал за этим как зритель фильма-катастрофы. Вспоминались учебные кадры на семинарах по гражданской обороне, рассказы о световом излучении, взрывной волне и проникающей радиации, которые возникают вслед за взрывом. Между тем, гриб рос, медленно заслоняя солнце и поглощая видимое пространство. И до меня, наконец, дошло, что я не в кинозале ядерного университета, а у себя дома. И все, что на моих глазах происходит - реальность, которая сию же минуту настигнет меня самого. И, не успев ужаснуться, я проснулся.
Каким для вас был переход от работы талантливого учёного-ядерщика над секретным советским оружием, способным убивать людей, к священническому служению, посвящённому защите жизни?
Пора перейти от разрушения к созиданию… - нечто подобное сразу пришло мне в голову, когда возникла идея нового романа. Молодость не любит жалости и не знает вкуса смерти: пока твой мозг работает быстрее других, нагружай его новыми задачами, одна сложней другой! Решай и взлетай на гору успеха, чтобы аж дух захватывало. И вот, ты на вершине. Но, оглянувшись, видишь, что тебя окружает совсем не толпа поклонников, восторженно взирающих ввысь, чтобы поймать гордый взгляд победителя. Там, внизу люди, которые живут своей жизнью и вовсе не нуждаются в твоих открытиях, а совсем наоборот. То, чем ты так успешно занимаешься, грозит им, мирно живущим, крушением всех планов и надежд. Зачем ты это делаешь, спроси себя самого, пока не поздно… Именно это, возможно, спасёт твоих будущих детей от мрака небытия. Страны угрожают друг другу секретным оружием, чтобы решать глобальные задачи. Какая из тех задач больше, чем сама жизнь, ведь “счастье всего мира не стоит одной слезы на щеке невинного ребенка” (Достоевский)? - Подобные рассуждения помогли мне самому и герою моего романа устоять на пути перехода от атомной науки к священству и не потерять веры в разум.
Ваша книга посвящена отношениям науки и духовности. Как отмечает BookViral, она показывает, «как катастрофа затрагивает не только внешнюю оболочку человека, но и его внутренний мир». Как вы понимаете связь между наукой и духовностью?
Катастрофы происходят ежедневно. Интернет наблюдает за ними, а мы следим за интернетом. Пока происходящее там не коснется нас самих. Тогда из наблюдателей превратимся в участников или жертв, и случится переход от внешнего человека к внутреннему. Становясь жертвой катастрофы, человек переносит страдание. Его личность концентрируется на этом и, забывая о внешнем, он ищет облегчения внутри себя. Когда человек умирает, внешнее исчезает вовсе. Что останется для него, если не духовность? Науку делает разум, катастрофу создает его отсутствие. Духовность регулирует разум и обеспечивает его присутствие, чтобы не произошла катастрофа. Итак, между наукой и духовностью есть отношение. Это не догадка и не самообман, а естественная необходимость. Внутренний человек постепенно узнает, что такое духовность, и это знание проясняется особым образом в катастрофах. Тогда внутренний человек сопоставляет свой разум с духовностью. А она поворачивает разум от той силы, которая двигает его к катастрофам. И наука тогда устремляется по пути созидания, а не разрушения.
Ваша книга охватывает путь от научных открытий, позволивших обуздать атом и поставить его огромную энергию на службу человечеству, до Чернобыльской катастрофы. Так чего наука приносит миру больше — пользы или вреда?
В то время, когда произошла трагедия в Чернобыле, многие задавали вопрос, наука служит человеку или угрожает ему. Наше время не обходится без такого вопроса в еще более драматичной форме. Наука создает искусственный разум, который, возможно, сам определит дальнейшее развитие науки. Останется ли шанс для человека остановить ИИ, если тот поведет науку к катастрофе естественного разума. Нужна ли такая наука миру? Продолжая литературные рассуждения на темы науки и духовности, буквально на днях я завершил философский роман. Надеюсь, ответ прозвучал в этом романе художественным образом. Речь там идет о человеческом сознании, которое невозможно трансформировать или передать ИИ. Сознание будет по-прежнему направлять разум человека, избегая его катастрофы, в том числе не допуская конфликта с ИИ. Бессильным перед ИИ может оказаться наш разум, а не сознание. Точки над “i” в подобном вопросе, однако, ставить рано.
Герой вашего романа не только задаётся вопросом, не пытается ли наука играть роль Бога, но и осознаёт собственную причастность к её разрушительным последствиям. Насколько трудно человеку судить самого себя?
Герой моего романа отказывается развивать то направление науки, которое уже было ему задано. Задачи определял не он, а военные структуры, находящиеся над ним и над его шефом. Окажись в другой области науки, он, думаю, мог бы оставаться в двух ипостасях, ученого и священника, без конфликта с окружением. Примером здесь является архиепископ Лука Войно-Ясенецкий, ученый-хирург с мировым именем и священник, который прошел сталинские лагеря и ссылку, не прекращая своих научных исследований и врачебной практики. Александр жил в такое время, когда советское общество заново открывало для себя веру в Бога после семи десятков лет “запрета на Бога”. Для него, как и для автора романа, богословие является не игрой в Бога, а наукой, где есть исследование и научные выводы, основанные на рассуждениях и логике. Впрочем, спор о научности богословия - это отдельная тема для разговора. А судить о себе может всякий, без опаски, покуда его сознание не дремлет. Тут опять возвращаемся к понятию духовности.
Ваша книга перерастает в философское размышление о предназначении, вине и искуплении. Эти вопросы занимали вас на протяжении десятилетий?
Не десятилетия, но определенное время эти наскучившие Западу вопросы крутились в голове постсоветского человека, в особенности, из научной среды. Моя бедная голова не избежала подобной вещи. Не могу сказать, что сильно пострадал от чрезмерного внимания к схоластике. Скорей напротив, математический склад моего ума приветствовал логику теории искупления, хотя она и не православного происхождения. Как раз западная схоластика легче укладывалась в мое “научное” представление о вере в Бога. И все же вопрос выбора религиозной традиции для меня не стоял. Родился в православной стране - ближе всех для меня будет православная вера! Выбирал осознанно, достигнув почти тридцати лет от роду. С тех пор никогда не считал, что ошибся с выбором. И в романе мой герой не мечется между конфессиями, а определяется сразу и, подобно автору, углубляется в изучение Библии. В советские времена, замечу, на черном рынке она стоила треть месячной зарплаты.
Как бы вы описали свой писательский стиль?
Стиль написания романа смешанный The Period Style и The Lyric Style. Мне хорошо знакомы характеры и атмосфера постсоветского времени перестройки, когда я сам активно участвовал в происходящих процессах. Было легко создавать героев романа и помещать их в те обстоятельства, где автор мог оказаться сам. Одновременно, я старался быть интересным и понятным современному читателю. Это, на мой взгляд, стало возможно благодаря внимательному раскрытию в героях внутреннего человека, мотивация поступков которого находится глубже, чем диктует среда и окружение. Духовно-религиозные образы и лирический стиль романа помогают читателю вникнуть в атмосферу событий и понять главную идею произведения: возможна ли духовность и вера у человека, разум которого достигает много большего, чем у других.
Как возникло название романа?
Название романа возникло в процессе написания. Один из героев, вороватый староста церкви, который писал доносы на священников, ворчливо обозвал отца Александра - “атомный пастырь”. Это в его устах звучало издевкой и враньем, однако впоследствии закрепилось за главным героем, но уже в ином контексте. Окончательно его прозвище оправдалось в Чернобыле. Он вызвался ехать туда вместе с коллегами, хотя персонально его не приглашали, напоминая ему, что, став священником, он предал науку. Когда вместе с коллегой и другом он вызвался делать замеры в опасной зоне радиации, он поступил там именно так, как ему подсказала его вера в жертву Христа.
С какими трудностями вы столкнулись при написании этой книги и как их преодолели?
Сюжет и тема подразумевали то, что в романе непременно появятся сотрудники КГБ. Без их присутствия и контроля трудно себе представить сколько-нибудь значимые научные исследования, тем более в атомной области. Для меня это было вызовом. Смогу ли правдиво описать их деятельность и характеры, если самому не приходилось иметь к этому прямое отношение? И мне пришли на память характеры некоторых однокурсников и коллег, впоследствии сотрудников КГБ. Это помогло иначе взглянуть на секретных агентов - персонажей романа. Они - люди, не чуждые того, чтобы различать добро и зло. Каждый из них мог по-своему проявить себя в деле, которое им поручили. Как следить за бывшим секретным физиком, “не в своем уме” принявшим священный сан, они понимали по-разному. Личность “атомного пастыря”, атмосфера катастрофы и ее герои, в том числе местный священник, оказали на них несомненное влияние.
Как вы создавали сложный образ отца Александра — человека, отвергнутого окружающими, но не сломленного?
Многое в характере отца Александра проясняется из его отношений с женой Анной и родителями. Возможно, мои личные переживания и опыт здесь наложили свой отпечаток. Каким оказался наш герой, прояснилось в его диалогах с Анной и со своим отцом. Неустрашимость он унаследовал от отца, а характер супруги, мягкой и доброй, но волевой женщины, словно в зеркале отобразился в его служении священника. Когда-то мне, как и моему герою, нужно было навсегда определить судьбу моей семьи. Образ моего отца, крупного руководителя советского времени, стоял передо мной как символ эпохи социализма, где вера в Бога оставалась предрассудком прошлого. Впрочем, он благосклонно отнесся к моему намерению и не возражал, считая это моим личным выбором. К тому времени уже вовсю шла перестройка и самый твердые приверженцы социализма отступили в тень, выражая свою склонность к православию. К примеру, мой научный руководитель, глава всех закрытых научных советов в ядерном университете, называл себя “православным коммунистом”.
Стало ли для вас приятной неожиданностью включение вашей книги в шорт-лист литературной премии имени Достоевского?
Мою книгу на литературную премию представило влиятельное издательство, которое с давних времен хранит лучшие традиции русской и советской литературы. Были все шансы, чтобы роман стал победителем, так как это издательство имело значительный вес для определения победителей. Однако, выбрали другую книгу, не вполне литературное, а скорее документально-художественное произведение, что мне представилось результатом давления ее спонсоров. Тем не менее, конечно, попадание в шорт-лист премии стимулировало меня удвоить свой творческий порыв и добиться лучшего, на что способен.
В мире постоянно существует опасность того, что ядерный объект или оружие станут причиной массовой гибели людей — случайно или в результате преднамеренных действий. Как нам жить с осознанием того, что мир в любой момент может быть уничтожен?
Когда-то я глубоко задумался. Если Бог есть, то почему он допустил создание оружия массового уничтожения? Ответ пришел ко мне нескоро, пожалуй, лишь ко времени написания романа. Локальные войны сменяли она другую на протяжение всей истории человечества. Технологии войн быстро развивались, и эпоха локальных войн исчерпала себя. Началась мировая война. С перерывом в два десятка лет она продолжилась. Вновь перерыв и опять продолжение? Нынче уже звучит - третья, четвертая мировая… Не думаю, что дело в цифрах. Испытав глобальное противостояние, мир получил однажды такое оружие, которое исключило возможность полной победы одной из сторон. Вмешательство свыше? - Сейчас, как никогда раньше, это приходит на ум. Воевать в мировом масштабе потеряло всякий смысл. Затевать это локально еще для кого-то выгодно. Вот бы и для них нашелся аргумент у Бога! Пока есть кому угрожать миру глобальным уничтожением, мы живем в пограничную эпоху. Однако, чтобы переступить ту грань, нужно иметь власть, которая выше самой жизни. Такой власти в мире нет.
